Re: Кого мы читаем
Мне кажется, нет ничего удивительного, что Мартину Скорсезе понадобилась отсрочка в 25 лет, чтобы экранизировать роман Сюсаку Эндо «Молчание», один из главных шедевров японской литературы прошлого века. Я помню, какого труда стоило мне только прочесть эту книгу, пронизанную самой пылкой, живой религиозностью и при этом посвящённую наиболее неудобным, трудным, мучительным для христианина вопросам.
Мой хороший друг заметил, что Эндо обращается к отдалённой эпохе гонений на японских христиан, чтобы придать вопросам, которыми он ошеломляет верующих- да, в общем, и неверующих, -необходимую остроту, невозможную в современном мире. Правоту этого мнения, конечно же, трудно признать сейчас, когда любой желающий может убедиться, что самые дикие сообщения античных историков и житий мучеников о религиозных притеснениях вполне могли соответствовать истине- достаточно лишь включить выпуск новостей.
Но отчасти я соглашусь со своим товарищем. Ведь если имеешь возможность зайти в церковь, не будучи готовым в любой момент быть разнесённым на куски вместе с окружающими сёстрами и братьями во Христе (разумеется, сказанное справедливо и в отношении мечетей, синагог и прочих храмов и их посетителей), если идёшь по улице, не ожидая, что висящее на груди распятие обречёт тебя при обыске на смерть, если привык праздновать Рождество, не отдавая себе отчёта, что люди, которым посвящён праздник, вскоре после счастливого события были вынуждены стать бесправными изгнанниками, беженцами, спасающимися от террора безумного диктатора (как имею возможность заходить в церкви, ходить по улицам и зажигать ёлочную гирлянду я сам), то о тех вещах, которым посвящён роман Эндо, легко забыть- и сложно заставить себя задуматься.
К подобному миру, безопасному для христиан, благосклонному к ним (хотя, быть может, и опасному для их вероисповедания именно своими безопасностью и благосклонностью, превращающими многих из нас в фарисеев, надменных, лицемерных, склонных к компромиссам и не способных к состраданию), принадлежат и герои романа, молодые португальские иезуиты. Но они полны решимости нести Благую весть не столь счастливым землям наподобие Японии, где в описываемое время, 1630-е, правит безжалостный режим сёгуната Токугава, подвергающий христиан преследованиям с большей свирепостью, нежели языческие императоры Рима.
Отправившись в эту пасть льва, чтобы стать добрыми пастырями для уцелевших овец, они сами оказываются довольно беспомощными подопечными подпольных христиан, нищих японских крестьян, делящихся с ними жалким пропитанием и ежечасно рискующих жизнью, пряча их от правительственных агентов. Не являются ли эти священники лишь тяжким и бесполезным бременем для тех, ради кого они готовы пожертвовать собой?
В общем-то, для христиан ответ вполне очевиден, в особенности, для католиков (кажется, только благодаря этому произведению я смог прочувствовать, какое место в их жизни занимает месса, которую со всей очевидностью невозможно провести в отсутствие священнослужителей). Но даже уверенность самих иезуитов подтачивают аргументы оппонентов, местных чиновников и европейцев-вероотступников, утверждающих, что все труды миссионеров, все смерти десятков тысяч мучеников оказались напрасными, ведь христианство в Японии попросту невозможно, будучи чем-то чуждым для этой культуры, превращающимся здесь в нечто принципиально иное:
В храмах, построенных нами, люди молились не Нашему Богу, а своему, непонятному нам божеству. (…) Японцы не знают Творца, отделённого от человека. Они не способны вообразить себе Сущее вне привычной реальности. Бог у японцев- идеально-прекрасное, наделённое волшебным могуществом существо. Но он- одной природы с людьми.
Но не являлось ли христианство в своё время столь же чуждым гражданам гордого Рима, германским вождям и почитателям Перуна? И, собственно, многие ли среди наших соотечественников- как и среди поляков, итальянцев или англичан, -способны вообразить Сущее вне привычной реальности? Многие ли из нас удерживаются от искушения приписать Господу Богу собственные суждения по моральным вопросам, собственные политические убеждения, представить Его готовящим казни египетские врагам нашего благословенного государства и нашей богоданной земли, нашей фирмы или нашим личным недругам (с тою же убеждённостью, с какою сам Данте отправлял противников на муки вечные)?
И что значит адаптация к местным религиозным традициям и эстетическим вкусам (адаптация, которую благословил сам Апостол Павел своей афинской проповедью в честь Неведомого Бога) в сравнении со стремлением власть предержащих всех времён и народов подчинять религию своим интересам, в сравнении с попытками многих из нас отыскивать в Писании оправдания и обоснования для своих действий- из-за чего подчас самые рьяные защитники религии оказываются гораздо более похожи на Пилата, Иуду и Ирода, чем на Христа (приговорённого к казни как раз из-за происков подобных ревнителей веры)?
В какой-то момент оказывается, что и главные герои романа имеют достаточно искажённое представление о событиях Священной истории, во всяком случае, о земной их стороне. Лишения и опасности, переживаемые ими в чужом краю, среди людей, принадлежащих в большинстве своём к иноверцам, готовым придать их жестокой расправе, всё больше напоминают не просто повествования о святых мучениках, но жизнь Спасителя. Напрашивающиеся сравнения обескураживают священнников, воспитанных на иных образах:
Долгое время я совсем иначе рисовал себе мученичество. В Житиях святых рассказывалось о кончине славной, прекрасной- как в минуту, когда душа мученика взмывала к небу, трубили ангелы и небеса озарялись неземным сиянием. Но кончина японцев, которую я описал Вам, вовсе не была прекрасной- они умерли мучительной, жалкой смертью. (…) Вы, наверное, скажете: «Нет, не напрасной была их смерть! То были камни, которые лягут в фундамент Храма». И еще Вы скажете, что Господь никогда не посылает испытаний, превышающих наши силы... что Мокити с Итидзо обрели сейчас вечное блаженство, так же, как многие погибшие до них японские мученики... Разумеется, я тоже не сомневаюсь в этом. Но почему же сердце мое полно скорби?
Какими бы наивными не казались слова о трубящих ангелах, мне кажется, многие из христиан склонны, пускай и не вполне осознанно, к сходным представлениям, идеализирующим (и тем самым по сути принижающим) подвиги святых и Страсти Христовы. Лишним подтверждением этому может служить реакция на фильм Мэла Гибсона, не просто потрясшего, но поразившего многих верующих- знакомая журналистка описала своё впечатление как «откровение крови». Здесь уместно вспомнить и «Мёртвого Христа в гробу» Гольбейна, картину, которая произвела столь тяжёлое впечатление на Достоевского и его Мышкина, и реакцию анонимного ценителя живописи (человека, несомненно, весьма благочестивого) на «Христа в пустыне» Крамского: «Что это за Спаситель, это какой-то нигилист! Непонятно, как такую картину позволили выставить. Это кощунство, насмешка над святыней!»
При этом героев Эндо особенно беспокоит, что самоотверженное служение Богу и ближним не только не облегчает физические страдания, но и не избавляет от мучительных сомнений и страхов.
Как бы ни крепка была вера, страх подчиняет себе плоть независимо от сознания и воли.
На протяжении многих веков бесчисленные художники рисовали Распятого на кресте, и, хотя никто из них никогда не видел Его, они вкладывали в свои творения извечные человеческие мечты, изображая Его прекрасным, святым. А из лужи на меня смотрело безобразное, грязное, заросшее бородой лицо загнанного человека, до неузнаваемости искаженное усталостью и тревогой.
Какая бы неустрашимость и неколебимое смирение не наполняла души миссионеров, какую бы уверенность в Господней поддержке они не испытывали- читая знамения или переживая внутренние озарения, -за периодами воодушевления следуют падения в духовные бездны отчаяния, часы, наполненные не просто одиночеством, но- чувством богооставленности. Богооставленность, попытки её осмыслить и преодолеть являются одной из центральных тем романа, на что указывает и его название, подразумевающее молчание Бога- молчание, которое приходится услышать персонажам, как и многим из нас, самым твёрдым в вере, в наиболее трудные минуты жизни- как и Тому, Кто воскликнул однажды: «Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?»
Как и каждый из тех, кто переживал подобные мгновения, герои романа находят своё объяснение этому молчанию- или же, подобно Иову, после всех испытаний, на человеческий взгляд, несправедливых и лишённых всякого смысла, в конце концов дожидаются ответа свыше.
Аналогичным образом, как и большинство подлинно выдающихся произведений, этот роман может быть совершенно по-разному воспринят читателями- как книга о тех, кому удалось приблизиться к Христу настолько близко, насколько это в силах простого человека, и как книга об отступниках, как книга о подвиге веры и как книга о крахе веры, как книга об обретении Откровения и как книга о нашей способности в любой ситуации подыскивать оправдание для своего малодушия, как книга, утверждающая, что Господь любит даже предавших Его, предоставляет им возможность исправиться и сострадает им, даже если они её отвергают, и как книга, показывающая, что Небо оставляет в беде даже самых преданных своих служителей. Для меня самого, пожалуй, эта книга в первую очередь о борьбе в человеческой душе духа и буквы Закона, разворачивающейся при столкновении заученных догматов с самыми страшными ситуациями нашего существования, о ценности индивидуального религиозного опыта, о неподвластности, неподотчётности отношений отдельного человека и Бога клерикальным установлениям, об их непознаваемости для окружающих.
В заключение приведу стихотворение Дитриха Бонхёффера, одного из самых известных христианских мучеников Второй мировой, написанное им в нацистском застенке. Мне кажется, оно вполне подошло бы для романа Сюсаку Эндо в качестве эпиграфа.
Кто я? Мне часто говорят,
Что я способен выйти из своей темницы
Спокойно, бодро, твердою походкой,
Как деревенский сквайр на поля.
Кто я? Мне часто говорят,
Что я способен обращаться к тюремщикам своим
Свободно, дружески открыто,
Как будто властью облечен высокой.
Кто я? Еще мне говорят,
Что я способен пережить несчастья дня
С улыбкой, ровной, величаво,
Как человек, привыкший побеждать.
Но разве я такой, как говорят?
А как же тот, кого лишь я и знаю?
Тревожный и тоскующий, больной,
Кто задыхается, как с пережатым горлом,
Мечтая о цветах и красках, о звонких птичьих голосах,
И жаждет слова доброго, привета,
Так возмущающийся мелким деспотизмом,
Трясущийся перед грядущим
В бессильном страхе за друзей далеких,
Опустошенный и усталый в молитвах, мыслях и делах,
Ослабший и готовый к прощанию со всеми?
Так кто я? Тот или другой?
Один сегодня, но иной назавтра?
А то и сразу оба? Лицемер перед людьми,
А сам с собой- презренное ничтожество?
Или по-прежнему внутри меня есть что-то от солдат,
Бегущих в панике за миг до труб победных?
Кто я? Меня вопросы дразнят в одиночестве моем.
Каким бы ни был я, Ты знаешь, Боже,- Твой я.
я просто надеялся на более развернутый отзыв (как импотент: требую от других, что сам не могу 
