Re: Почему мы читаем?
Товарищ, старый библиофил, доказывал мне, что время домашних библиотек уходит, и сожалеть об этом не следует, ведь нет больше никакой надобности загромождать комнаты пыльным, распадающимся хламом, полезная часть которого уместится в самой маленькой флешке, и что хотя вот он сам, по причине своей сентиментальности, не намерен избавляться от содержимого книжных шкафов, он не имеет ничего против, если результат его полувековых прогулок по букинистическим магазинам и рынкам наследники разнесут по точкам сбора макулатуры.
Я чувствую себя слишком молодым и малодушным для подобной самокритики и предпочитаю держаться убеждения, что книги, а не только тексты, необходимы, мне кажется очень важным, что они позволяют сочетать чувства, которые вызывает в нас чтение, с впечатлениями тактильными и визуальными. Вероятно, я пытаюсь придать вес своей личной ущербности, ведь я нуждаюсь в посреднике между собственным восприятием и текстом, посреднике в виде книги с её видами переплёта и шрифта, иллюстрациями и виньетками, выходными данными и дарственными надписями, как иные верующие нуждаются в иконах, без которых им было бы труднее общаться с Богом. Я действительно не уверен, что так полюбил бы литературу, если бы с раннего детства, просыпаясь, не упирался взглядом в прямоугольные пятна собраний сочинений, похожие на орденские планки: коричневое, в полоску- Пушкина; чёрное- Куприна; белое, с красными надписями, как форма «Спартака»- Маяковского; голубое- Гёте (из соседей по шкафу в те дни с ним могли бы поддержать беседу на языке оригинала лишь несколько книжек Ремарка в мягких переплётах); серое- Золя (мама продала его по рублю за том приятелю, потому что, как она сказала, кому этот Золя нужен, столько места занимает, а годы спустя, когда я обнаружил «Жерминаль» в программе обязательного чтения, выкупила его за те же 26 рублей); синее- Марка Твена; с золотистыми галочками, как на погонах, у Шишкова (дедушка хранил в нём деньги, хотя Шишкова не слишком любил); маленькое красное- Лермонтова; тёмно-зелёное (самое красивое)- Диккенса; оранжевое, с раскидистыми чёрными пальмами и гигантскими кактусами- Майн Рида; светло-зелёное- Чапыгина («Выкинула такое издание! -дедушка возмущался маминым поступком не реже, чем раз в месяц, и уважительно растягивал «ы». –Чапы-ы-ыгин… Библиографическая редкость! Теперь и не найдёшь нигде». «А хороший хоть писатель?» -спрашивал я каждый раз. «Ну, так себе». Я купил его уже в Киеве и торжественно вручил дедушке, но он не так этому обрадовался, как я ожидал»); болотное, морщинистое- Толстого Л.Н.; жёлтое- Толстого А.Н.; тёмное, с жёлтой каймой и решёткой, за которой мне виделись наши кухонные окна в полуподвальном этаже- Толстого А.К.; стальное- Горького (это собрание постигла участь чапыгинского. Когда мамина подруга подарила мне собственное собрание Горького, вишнёвого цвета, 25 томов- в стальном было 16- мама была безутешна).
Задолго до того, как мои литературные вкусы сформировались, я обнаружил, что чем разлапистее шрифт, чем озорнее «э» дразнится языком, чем пушистее хвостик, который поджимает «щ», чем массивнее дубинка восклицательного знака, тем легче читается текст; что в изданиях 50-х годов тираж почему-то сплошь либо 150 тысяч, либо 75, что в книгах «Издательства иностранной литературы» тираж не указывается вовсе, а любое издание «Правды» со знаком ёлочки, предназначенное для обмена на макулатуру, печатается в количестве достаточном, чтобы можно было одарить им каждого жителя моего родного Днепропетровска; что в «Детской литературе» нарисованные герои особенно часто не только занимают отдельные страницы, но и пробираются в самую гущу текста, раздвигая, расталкивая строки взмахами шляп, ударами кулаков и уколами лезвий, что в томах собраний сочинений из библиотеки «Огонёк» издательства «Правда» (каждая книга- по 90 копеек, хоть Уэллса, хоть Голсуорси, хоть Мельникова-Печерского, разве это не поражает воображение?) иллюстрации, всегда немного таинственные и мрачные, размещаются на вклейках, а вклейки, украшающие книги «Науки», содержат лишь фотографии неразборчивых рукописей; что чтение сказок Александра Волкова о Волшебной стране без картинок Леонида Владимирского лишено всякого смысла.
В отличие от моего старшего друга, мне было бы жаль узнать, что во флешках и планшетках моих наследников растворятся, унифицируются выпущенный Южно-уральским книжным издательством сборник сказок Владимира Сутеева- «рисунки автора», разумеется, - который некогда я помнил наизусть, от первого до последнего слова, и который дороже мне всех диснеевских мультфильмов («Русалочка» не в счёт, конечно же);
«Одиссея капитана Блада» Рафаэля Сабатини из «Библиотеки приключений и научной фантастики» («Английская собака!..»-рычит испанец. «Ирландская, с вашего позволения»- добродушно возражает Блад, на иллюстрациях Высоцкого красивый, как Арамис, прежде чем проткнуть мерзавца шпагой);
«Алиса» Льюиса Кэрролла в «Литературных памятниках», перевод Демуровой, иллюстрации Тенниела, вероятно, первая книга, в которой я добродетельно читал все примечания, первая, продемонстрировавшая мне во всём блеске фантазии, хорошего вкуса и академической дисциплинированности, насколько важным является выбор правильного издания;
«Конец банды Спейда» Дж.Х.Чейза, неказистое, но бесконечно любимое напоминание о временах дефицита детективов, три сотни плохо, вероятно, под третью копирку пропечатанных на машинке страниц, кое-как сшитых в самопальном переплёте, образец сделай-сама, купленный за 35 рублей в те времена, когда эта сумма составляла треть месячной зарплаты;
четвёртый том из собрания «Творений святого отца нашего Иоанна Златоуста, Архиепископа Константинопольского», выпущенного в конце позапрошлого века Санкт-Петербургской Духовной Академией, с гравюрным портретом святого отца, рекламным листком церковной утвари («Фабрично-Торговое Товарищество преемников Н.В.Немирова-Колодкина») и полным пронзительных метафор списком «Важнейших замеченных опечаток. Напечатано: «Пророки» Следует читать: «Пороки»»;
мой новый друг, «Давид Сасунский», юбилейное издание «Арменгиза» 1939-го года, первый русский перевод эпоса, который «составила и подготовила научная бригада Института Литературы и Языка Арм. филиала Академии Наук СССР», весь в орнаментах и иллюстрациях на картонках под рисовой бумагой: «Помянуты будьте добром родители тех, что слушать меня пришли!»
Я верю, что мы многое утратим, если, даже продолжая читать, перестанем раскрывать книги, перестанем выбирать для них место на полках. Я не могу представить чего-то, что придавало бы квартирам большую обжитость, большую индивидуальность, больший уют, чем заполненные книжные шкафы. У Набокова сказано об этом исчерпывающе:
На корешках моих уснувших книг- улыбка,
И спокоен, как виденье, мой попугай святой.
