Неуважаемый суд! Господа присяжные заседатели!
Свою защиту я беру на себя. И вот почему. Адвокат, которого мне всучили, вяло пытался убедить вас в моей невменяемости, аффектации в момент инцидента. Намеренно не говорю «преступления», так как я ничего не преступал. Таким образом адвокат пытался смягчить мою вину.
Заявляю со всей ответственностью, будучи в здравом уме и твердой памяти, что, во-первых, никакой вины за собой я не чувствую, и, во-вторых, в момент инцидента я был вполне вменяем и действовал в согласии с рассудком.
Вначале расскажу о происшедше
м. Вы осведомлены об этом со всех сторон, но только не от меня. Во время проведения нашей акции протеста какая-то сволочь распорядилась пресечь ее самыми радикальными средствами. И на нас, ничтоже сумняшеся, власти выпустили спецкоманду ОМОНа. «Ату их, мужики, ату!»
Одна из этих горилл, шесть футов роста и весом под центнер, прихватила меня. Не оскорбляя себя раздумьем, он схватил меня за руку и огрел резиновой палкой по уху и по спине.
Ну, его-то понять можно. Парень только что от сохи да от солдатской кирзы. Привык командовать новобранцами и был, наверное, скор на расправу. У юноши было гипертрофированное чувство всесилия и извращенное понятие о порядке и справедливости. Сам он, в силу своей ограниченности и атеистичности, может, и не был в этом виноват.
Его так воспитали с пеленок — от родителей до милицейских начальников. Ему вдолбили, наверное, аж в подсознание, что он представитель власти, а значит — сам власть. Что своей дубинкой милиционер защищает государство от посягнувших на святое святых — чиновничью кормушку.
Но поймите и меня. С кулаками лезть на такого бронированного бугая мне, с моей комплекцией, все равно что на памятник Дзержинскому. Я на голову ниже и на тридцать килограммов легче. Я курю, пью водку и люблю читать Кортасара и Пруста. Наш поединок был неравен с самого начала.
Знаете ли вы, господа присяжные заседатели, что такое, когда вас съездят дубинкой по уху? Это жутко, невыносимо больно. Как будто тысячи иголок вонзаются вам в мозг. В глазах пляшут красные черти, а руки-ноги сводит судорогой.
Я ненавижу боль. Я человек живой, а не боксерская груша. Никому не позволено меня пинать, будь то отдельный дебил или целое государство.
И вот тут я достал из кармана маленькую металлическую штучку, которую припас именно для таких случаев. У вас в бумагах она проходит под именем пистолета Макарова, но на самом деле это часть меня самого. Мой кулак. И я воспользовался своим кулаком, своим всеобъемлющим правом на защиту. Иначе зачем мне нужен кулак?
Когда фараон увидел направленный на него ствол, он, бедняга, подумал, что это газовый ствол. Он быстро прикрыл голубые глазки и, как учили, задержал дыхание. Я нажал на спуск, и из дула вылетела пуля — концентрация моей ярости, боли и стыда. Девять граммов не свинца, но достоинства и мужества.
Пуля знала свое дело. Она пробила кожицу на глазу. Легко и грациозно прошла через роговицы и прочие глазные причиндалы. Оставила позади кровавую глазницу, размолотила в фарш половину мозга и на последнем дыхании вышибла затылочную часть мозга и часть шлема.
Вот таким образом обстояло дело.
Когда я пытался объяснить это старикашке-следователю, геморроидальной обезьяне, тот давай мне плести что-то про превышение пределов необходимой обороны. Какие пределы могут быть у обороны? Когда вас, господа присяжные заседатели, кусает комар, вы же не кусаете его в ответ, а мочите падлу со всей ненавистью…
Я знаю: вы вынесете мне обвинительный вердикт, а это расстрел. Не зря вы забили зал родственниками, друзьями и сослуживцами убиенного. А больше никого не пустили. Приговором вы меня не удивите. Но только не думайте, что я буду умирать достойно и командовать своим расстрелом, как герой-параноик у старой идиотки Войнич.
То, что я сейчас спокоен, ничего не значит. Меня хотят убить! Конвоирам придется нести меня силой. Я буду кусаться, лягаться, драться, орать. Я перед смертью превращу в ад жизнь моих палачей. Пусть они даже забьют меня до смерти.
Вы убьете меня, но знайте — я вернусь. И мой камбэк будет страшен. Я вернусь вереницей гробов, в которых поволокут на кладбище охранников правопорядка, которые решили, что им все позволено. Не думайте, что люди сплошь скоты и быдло, которых можно безнаказанно гнать на бойню.
Я — только первая ласточка, создающая прецедент. И когда будут мочить оборзевших ментов и прочую шушеру, помните — это я достаю вас с того света!
Лед тронулся, господа присяжные заседатели…
Я все сказал…
